Демоны, машины влияния и «Шоу Трумана». Краткая история бреда — явления, которое ученые до сих пор не могут понять

Немецкий судья Даниэль Пауль Шребер верил, что должен превратиться в женщину, вступить в интимные отношения с Богом и породить новую человеческую расу. Писатель-фантаст Филип К. Дик был убежден, что его повсюду преследуют агенты КГБ, которые пытаются промыть ему мозги. Демоны и колдуны по-прежнему доставляют много беспокойства людям в самых разных точках земного шара. Причудливые, навязчивые и фантастические идеи часто сопровождает шизофрению, параноидальное расстройство и многие другие психические заболевания.

В психиатрии их называют бредом. Но никто до сих пор не смог определить, что это такое, как он возникает и почему приобретает ту или иную форму. Понять, что такое бред, почти так же сложно, как понять, что такое сознание. Или даже сложнее.

Чайный брокер Джеймс Тилли Мэтьюc в 1797 году был помещен в знаменитую Вифлеемскую больницу в Лондоне. Во время выступления одного из министров в Британском парламенте он закричал на весь зал «Измена!», после чего его допросили и отправили в лечебницу. Он утверждал, что сознанием влиятельных англичан на расстоянии управляют французские шпионы. С помощью хитроумных приспособлений группа якобинцев выведывает военные секреты у государственных послов и министров. Они отравляют сознание англичан, внушая им республиканские идеи.

По словам Мэтьюса, для достижения своих коварных целей французы изобрели машину, работающую на принципах животного магнетизма и пневматической химии.

Эта машина, которую Мэтьюс называл «воздушной прялкой», состояла из бочек-резервуаров с различными неприятными смесями (выделения лошади, зловонное дыхание человека, испарения жаб), газопроводов, мельничных крыльев и других атрибутов промышленности того времени. С ее помощью якобинцы посылают энергетические потоки, которые внедряют в сознание жертв те или иные мысли и ощущения.

В больнице Мэтьюс не раз делал рисунки этой машины; они были настолько точными и подробными, что в 2002 году художнику Роду Дикинсону удалось построить на их основе модель «влияющей машины» в натуральную величину.

Мэтьюс был образованным, уравновешенным и вполне здравомыслящим человеком. Но он страдал от многочисленных сенсорных галлюцинаций, которые и приписывал действиям вражеской агентуры. Поскольку ему удалось раскрыть планы французов, именно он, как ему казалось, стал их главной мишенью. Свое заточение в сумасшедший дом он тоже объяснял происками врага. В 1810 году, когда главный врач Бедлама описал случай Мэтьюса в книге «Иллюстрации безумия», слова «шизофрения» еще не существовало. Но сегодня его история считается первым клинически зафиксированным случаем именно этой болезни.

Бред и причудливые, неправдоподобные идеи всегда считались одним из главных внешних признаков умственного расстройства. Если человек уверен, что состоит из стекла, является тыквой, получает послания от инопланетян и видит козни врагов даже в расположении собственных тапочек, то его, скорее всего, назовут сумасшедшим.

Кажется, что мы легко можем отличить «нормальные» высказывания и убеждения от клинического бреда. Но сказать, в чем разница, не так уж просто. Бред до сих пор остается одним из самых спорных и неопределенных психиатрических понятий.

Как правильно бредить

Первая попытка определить бред, которая продолжает влиять и на современные классификации, принадлежит немецкому психиатру Карлу Ясперсу. Он охарактеризовал клинический бред тремя признаками.

Во-первых, больной полностью уверен в реальности своих переживаний, и его уверенность не требует доказательств. Как бы себя ни вела его жена, человек с бредом ревности все равно будет обвинять ее в измене.

Во-вторых, убеждения больного не поддаются коррекции. Человек с бредом величия будет считать себя повелителем мира, даже если ведет самое неприметное существование, а его приказам никто не подчиняется.

В-третьих, убеждения больного, как правило, не соответствуют действительности. Люди не состоят из стекла и не являются тыквами.

В некоторых случаях бред все-таки совпадает с реальностью. Даже если жена изменяет мужу со всеми подряд, это еще не значит, что он не является параноиком.

Некоторые вполне нормальные убеждения, как и бред, принимаются без доказательств и не поддаются коррекции — например, религиозные и метафизические представления. Как вы докажете человеку, что мир не движется ко второму пришествию? Как вы убедите его, что мир не есть страдание, а он — не потенциальный Будда?

Если какое-то убеждение поддерживает масса людей, оно не считается бредом, каким бы странным оно нам ни показалось. В Судане многие верят, что деревья способны сообщать информацию о прошлых и будущих событиях. Нужно зажечь веточку эбенового дерева и погрузить в воду, а потом прочитать знаки, которые оставит на воде пепел. Следы магического мышлениявстречаются не только в Судане — они повсюду. Но никто не считает их признаком сумасшествия.

В то же время больные с отчетливыми психологическими нарушениями вполне могут сомневаться в своих убеждениях, как и нормальные люди. При определенных неврологических состояниях часть тела может отделиться от своего хозяина — стать чуждым, странным, непонятным объектом. В книге «Нога как точка опоры» Оливер Сакс описал случай пациента, который после пробуждения с ужасом обнаружил, что в его постели лежит чья-то отрезанная нога. Он решил, что это дурная шутка медперсонала, и попытался вытолкнуть ногу со своей кровати. Но оказалось, что нога к нему приросла, и он оказался на полу вместе с ней.

При этом клиническом явлении, которое называется анозогнозией, больной либо отрицает собственную болезнь, либо приписывает себе несуществующие нарушения — например, потерю конечности.

Если человек не узнает собственную ногу и считает ее чужой, мы вправе посчитать это бредом. Но очень часто человек с анозогнозией полностью сохраняет умственные и критические способности: он прекрасно понимает, что перед ним его собственная нога, но при этом с не меньшей уверенностью считает, что эта нога — чужая. Два противоречащих убеждения существуют в одно и то же время, но на разных уровнях. Такое расщепление сознания некоторые считают еще одним из признаков бреда. Но ведь и наши обыденные суждения тоже часто противоречат друг другу.

Бред может быть симптомом самых разных психических заболеваний: шизофрении, биполярного расстройства, депрессии и старческой деменции, а также проявляется при алкогольной и наркотической зависимости. В современных классификациях существует и отдельная категория, предназначенная только бреду.

По фабуле, то есть основному содержанию, бредовое расстройство делится на бред преследования, ревности, отношения, величия, нигилистический и любовный бред.

Самый распространенный и хорошо описанный вид бреда — паранойя, или бред преследования. Но существуют и более редкие формы, которые не укладываются в эту схему. Бред — это не просто какая-то бессмыслица. Он очень сложен и разнообразен.

Электричество, полиция, реалити-шоу

Ликантропия — расстройство, при котором человек убежден, что превращается или уже превратился в волка. Возможно, истории об оборотнях и вурдалаках происходят именно отсюда, но скорее верно обратное: сначала были истории, потом появился бред. Синдром Коро считается культурно-специфической формой бреда, которая распространена в Китае и Южной Азии. При этом расстройстве мужчина боится, что его гениталии втянутся в брюшную полость. Оба синдрома были известны еще в Средневековье и приписывались воздействию демонических сил. По поводу второго из них авторы «Молота ведьм» пишут: «Никоим образом не должно верить, что подобные члены вырываются или отделяются от тела благодаря чародейству; они скрываются демонами так, что нельзя их ни видеть, ни осязать».

Если структура бредовой фабулы относительно устойчива, то ее содержание может меняться почти как угодно.

В Средние века параноик мог верить, что его преследуют демоны, ведьмы и сам Сатана. Процессы над ведьмами — явление, в котором были замешаны не только самовнушение, жестокость и дискриминация, но и симптомы, которые сегодня описывались бы в рамках психиатрии. Когда изменилось общество и появились новые технологии, содержание параноидального бреда изменилось вместе с ними. В книге «Умственные эпидемии» французский психиатр XIX века Поль Реньяр писал: «Зайдите в настоящее время в лечебницу для душевнобольных — и вы не услышите там больше речей ни о Сатане с его полчищами, ни о шабаше. […] Обитатели нынешних психиатрических лечебниц трепещут перед тремя таинственными и ужасными явлениями: перед электричеством, полицией и иезуитами».

Содержание бреда зависит от культурных представлений — сумасшествие изолирует, но на самом деле никто не бредит в одиночку.

Бред преследования часто включает в себя актуальные технологические идеи конкретной эпохи. Для Джеймса Мэтьюса такими идеями был животный магнетизм, химия и пневматика. В 1919 году ученик Фрейда, психиатр Виктор Тауск описал пациентку, на которую воздействовала влияющая кинематографическая машина. Сегодня параноик будет говорить, что за ним следят через айфон и веб-камеры, воздействуют через микроволновку и вайфай-излучение — и в некоторых пределах даже окажется прав. За нами действительно следят, но параноика это беспокоит сильнее остальных.

В начале XXI века в психиатрических клиниках стали появляться люди, которые уверены, что они являются главными героями масштабного реалити-шоу. Их родственники, друзья, коллеги и врачи — всего лишь актеры в этой постановке. За ними следит весь мир. Чтобы покинуть шоу, некоторые пациенты пытаются покончить с собой, другие настойчиво ищут встречи с продюсером или пытаются придумать интересную сюжетную линию, чтобы не разочаровать зрителей. Как и обычные параноики, они подозревают всех в соучастии в заговоре — только в этом случае заговор строится не вокруг якобинских группировок и коммунистической пропаганды, а вокруг главной идеи фильма «Шоу Трумана».

В книге «Подозрительные умы» братья Джоэл и Иэн Голд приводят рассказ человека, который верит, что наш мир — это компьютерная симуляция. Он не просто играет с этой гипотезой, как некоторые технофутуристы, а думает об этом постоянно. Впрочем, это не мешает ему вести совершенно нормальную жизнь: в психиатрической клинике он не был никогда.

Всё не просто так

Бред обычно начинается не с четкой идеи, а со странного ощущения, что «всё неспроста» — это чувство хорошо описал Антон Чехов в рассказе «Палата № 6». Человеку кажется, что всё вокруг обладает каким-то скрытым смыслом — чаще всего угрожающим. Прохожий остановился у окна — это неспроста. Ваза стоит у окна — это что-то означает. Ваза не стоит у окна — это тоже что-то означает. Затем, а иногда сразу же, смутное ощущение трансформируется в идею. У одного пациента Карла Ясперса вид мраморных столешниц в кафе вызвал не просто предощущение гибели, а четкую уверенность, что мир близится к концу.

В 1974 году Брэндан Махер предположил, что бред — это ошибка не мышлении, а в ощущении: «Бредовые идеи можно понять как рациональные попытки придать смысл аномальному опыту». С этого началась современная когнитивно-нейрофизиологическая теория бреда.

В 2000-е годы ученые выяснили, что пациенты с бредом и шизофренией острее, чем нормальные люди, реагируют на новизну, и что в этом задействован повышенный уровень нейромедиатора дофамина. Но эта теория не объясняет, почему бред сохраняется под напором противоречащих наблюдений и почему он принимает какую-то конкретную форму.

При синдроме Капгра больной верит, что близкого ему человека кто-то подменил: вместо жены, с которой он прожил всю жизнь, перед ним двойник или клон. Это нарушение, выделенное еще в XIX веке, часто сравниваютс прозопагнозией. Человек с этим расстройством утрачивает способность узнавать других людей по внешнему облику. В 1990-е годы появилась гипотеза, что узнавание и аффективная связь отделены друг от друга в нейронных путях мозга. При синдроме Капгра больной узнает человека, но не «чувствует» его — и из этого опыта делает вывод, что перед ним не жена, а инопланетный клон. Непонятно только, почему он должен поверить именно в эту странную гипотезу. Ее странность иногда признают даже сами больные: хотя это объяснение противоречит их опыту, но они все-таки не могут от него отделаться.

Считается, что бред не имеет смысла, но даже самый причудливый бред шизофреника всё-таки обладает определенной логикой и структурой.

Чтобы определить, является ли как-то убеждение пациента бредом, психиатр в первую очередь смотрит не на содержание этого убеждения, а на то, как оно влияет на жизнь человека.

Если человек убежден, что каждую секунду за его жизнь вступают в сражение мировые силы добра и зла, видит знаки этой борьбы в самых обыденных событиях и чувствует постоянную тревогу, то это будут называть манихейским бредом. В другой форме точно такая же система убеждений будет считаться не более чем любопытным культурным явлением.

О том, как трудно отделить бред от не-бреда свидетельствует один анекдотический фрагмент из реального психиатрического интервью. Психиатр задает новому пациенту стандартные вопросы: «Как вы думаете, могу ли я читать ваши мысли?» — «Нет». — «Получаете ли вы сообщения через телевизор или радио, которые направлены лично вам?» — «Нет». — «Обладаете ли вы какими-то особыми способностями?» — «Нет». — «Были ли у вас какие-то мысли о космосе в последнее время?» — «Ну, раз уж вы спросили… Я тут читал книгу Стивена Хокинга о природе времени, и мне кажется, что он ошибается. Даже если время — что-то вроде четвертого измерения трехмерного воздушного шара, который расширяется в пространстве, мне кажется, что у него должно было быть начало, а Хокинг утверждает, что у времени нет начала». Доктор посмотрел на него, как будто тот отрастил крылья, и прописал антипсихотические препараты.

Бред — это не просто дисфункция головного мозга и нервной системы. Содержание и признаки бреда зависят от исторических, культурных и даже географических обстоятельств. Бред может приобретать самые разные формы, он сложен и неуловим. Как писал в «Записках сумасшедшего» Николай Гоголь, «люди воображают, будто человеческий мозг находится в голове; совсем нет: он приносится ветром со стороны Каспийского моря».

Источник ➝

Причины, по которым в бывшем СССР пеленали детей

До 70-х годов прошлого века новорожденных малюток туго пеленали. Будущих мам учили этому мастерству еще на курсах перед родами. Ни у кого такое пеленание в то время не вызывало сомнения. Но с некоторых пор на эту «процедуру» начали смотреть под другим ракурсом и решили, что новорожденных можно не пеленать.

Пеленание и доктор Спок

До наших времен дошло сведение о том, что младенцев пеленали еще в Древнем Риме и в Средневековой Европе. Для пеленания использовали так называемые свивальники – длинные и узкие полоски ткани, обматывая ними младенцев, как бинтом.

В наше время в 1970-х годах появился некто Бенджамин Спок, который в своих научных трудах в книге «Ребенок и уход за ним» выступил против пеленания, чем вызвал горячие споры между сторонниками и противниками пеленок.

Аргументы «за»

Советские педиатры, как и матери новорожденных, выступали за тугое пеленание младенцев. Аргументы в пользу пеленания были следующие: новорожденный во сне бессознательно мог совершать руками всякие движения, во время которых он сам себя будил. А находясь в пеленках – он просто не мог производить такие движения, и его сон был крепче. Кроме того, ребенок мог поцарапать себя или попасть пальчиком в глаз и нанести себе травму.

От подобных неприятностей малышей спасало пеленание. Был и еще один аргумент в пользу пеленания. Многие женщины считали, что пеленание необходимо для правильного развития тела ребенка, в частности, пеленание не допускало искривления ножек у малыша.

Правильно ли это?

По поводу искривления ног современные педиатры сообщают, что это предрассудки. Врачи считают, что искривление ног у младенцев – это вовсе не отсутствие тугого пеленания, а всего лишь последствия обыкновенного рахита. Некоторые дети переносят это заболевание тогда, когда матери об этом даже не догадываются.

Среди современных женщин есть как поклонницы, так и противницы пеленания. Все зависит от опыта матери, а также от особенностей и характера самого ребенка.

Как работает человеческая память: одна из главных научных проблем

Как устроена память | Журнал Популярная Механика

Загадка человеческой памяти — одна из главных научных проблем XXI века, причем разрешать ее придется совместными усилиями химиков, физиков, биологов, физиологов, математиков и представителей других научных дисциплин. И хотя до полного понимания того, что с нами происходит, когда мы «запоминаем», «забываем» и «вспоминаем вновь», еще далеко, важные открытия последних лет указывают правильный путь.

На сегодняшний день даже ответ на базовый вопрос — что собой представляет память во времени и пространстве — может состоять в основном из гипотез и предположений.

Если говорить о пространстве, то до сих пор не очень понятно, как память организована и где конкретно в мозге расположена. Данные науки позволяют предположить, что элементы ее присутствуют везде, в каждой из областей нашего «серого вещества». Более того, одна и та же, казалось бы, информация может записываться в память в разных местах.

Например, установлено, что пространственная память (когда мы запоминаем некую впервые увиденную обстановку — комнату, улицу, пейзаж) связана с областью мозга под названием гиппокамп. Когда же мы попытаемся достать из памяти эту обстановку, скажем, десять лет спустя — то эта память уже будет извлечена из совсем другой области. Да, память может перемещаться внутри мозга, и лучше всего этот тезис иллюстрирует эксперимент, проведенный некогда с цыплятами. В жизни только что вылупившихся цыплят играет большую роль импринтинг — мгновенное обучение (а помещение в память — это и есть обучение). Например, цыпленок видит большой движущийся предмет и сразу «отпечатывает» в мозге: это мама-курица, надо следовать за ней. Но если через пять дней у цыпленка удалить часть мозга, ответственную за импринтинг, то выяснится, что… запомненный навык никуда не делся. Он переместился в другую область, и это доказывает, что для непосредственных результатов обучения есть одно хранилище, а для длительного его хранения — другое.

Запоминаем с удовольствием

Но еще более удивительно, что такой четкой последовательности перемещения памяти из оперативной в постоянную, как это происходит в компьютере, в мозге нет. Рабочая память, фиксирующая непосредственные ощущения, одновременно запускает и другие механизмы памяти — среднесрочную и долговременную. Но мозг — система энергоемкая и потому старающаяся оптимизировать расходование своих ресурсов, в том числе и на память. Поэтому природой создана многоступенчатая система. Рабочая память быстро формируется и столь же быстро разрушается — для этого есть специальный механизм. А вот по‑настоящему важные события записываются для долговременного хранения, важность же их подчеркивается эмоцией, отношением к информации.

На уровне физиологии эмоция — это включение мощнейших биохимических модулирующих систем. Эти системы выбрасывают гормоны-медиаторы, которые изменяют биохимию памяти в нужную сторону. Среди них, например, разнообразные гормоны удовольствия, названия которых напоминают не столько о нейрофизиологии, сколько о криминальной хронике: это морфины, опиоиды, каннабиноиды — то есть вырабатываемые нашим организмом наркотические вещества. В частности, эндоканнабиноиды генерируются прямо в синапсах — контактах нервных клеток. Они воздействуют на эффективность этих контактов и, таким образом, «поощряют» запись той или иной информации в память. Другие вещества из числа гормонов-медиаторов способны, наоборот, подавить процесс перемещения данных из рабочей памяти в долговременную.

Механизмы эмоционального, то есть биохимического подкрепления памяти сейчас активно изучаются. Проблема лишь в том, что лабораторные исследования подобного рода можно вести только на животных, но много ли способна рассказать нам о своих эмоциях лабораторная крыса?

Если мы что-то сохранили в памяти, то порой приходит время эту информацию вспомнить, то есть извлечь из памяти. Но правильно ли это слово «извлечь»? Судя по всему, не очень. Похоже, что механизмы памяти не извлекают информацию, а заново генерируют ее. Информации нет в этих механизмах, как нет в «железе» радиоприемника голоса или музыки. Но с приемником все ясно — он обрабатывает и преобразует принимаемый на антенну электромагнитный сигнал. Что за «сигнал» обрабатывается при извлечении памяти, где и как хранятся эти данные, сказать пока весьма затруднительно. Однако уже сейчас известно, что при воспоминании память переписывается заново, модифицируется, или по крайней мере это происходит с некоторыми видами памяти.

Не электричество, но химия

В поисках ответа на вопрос, как можно модифицировать или даже стереть память, в последние годы были сделаны важные открытия, и появился целый ряд работ, посвященных «молекуле памяти».

На самом деле такую молекулу или по крайней мере некий материальный носитель мысли и памяти пытались выделить уже лет двести, но все без особого успеха. В конце концов нейрофизиологи пришли к выводу, что ничего специфического для памяти в мозге нет: есть 100 млрд нейронов, есть 10 квадрильонов связей между ними и где-то там, в этой космических масштабов сети единообразно закодированы и память, и мысли, и поведение. Предпринимались попытки заблокировать отдельные химические вещества в мозге, и это приводило к изменению в памяти, но также и к изменению всей работы организма. И лишь в 2006 году появились первые работы о биохимической системе, которая, похоже, очень специфична именно для памяти. Ее блокада не вызывала никаких изменений ни в поведении, ни в способности к обучению — только потерю части памяти. Например, памяти об обстановке, если блокатор был введен в гиппокамп. Или об эмоциональном шоке, если блокатор вводился в амигдалу. Обнаруженная биохимическая система представляет собой белок, фермент под названием протеинкиназа М-зета, который контролирует другие белки.

Одна из главных проблем нейрофизиологии — невозможность проводить опыты на людях. Однако даже у примитивных животных базовые механизмы памяти схожи с нашими.

Молекула работает в месте синаптического контакта — контакта между нейронами мозга. Тут надо сделать одно важное отступление и пояснить специфику этих самых контактов. Мозг часто уподобляют компьютеру, и потому многие думают, что связи между нейронами, которые и создают все то, что мы называем мышлением и памятью, имеют чисто электрическую природу. Но это не так. Язык синапсов — химия, здесь одни выделяемые молекулы, как ключ с замком, взаимодействуют с другими молекулами (рецепторами), и лишь потом начинаются электрические процессы. От того, сколько конкретных рецепторов будет доставлено по нервной клетке к месту контакта, зависит эффективность, большая пропускная способность синапса.

Белок с особыми свойствами

Протеинкиназа М-зета как раз контролирует доставку рецепторов по синапсу и таким образом увеличивает его эффективность. Когда эти молекулы включаются в работу одновременно в десятках тысяч синапсов, происходит перемаршрутизация сигналов, и общие свойства некой сети нейронов изменяются. Все это мало нам говорит о том, каким образом в этой перемаршрутизации закодированы изменения в памяти, но достоверно известно одно: если протеинкиназу М-зета заблокировать, память сотрется, ибо те химические связи, которые ее обеспечивают, работать не будут. У вновь открытой «молекулы» памяти есть ряд интереснейших особенностей.

Во-первых, она способна к самовоспроизводству. Если в результате обучения (то есть получения новой информации) в синапсе образовалась некая добавка в виде определенного количества протеинкиназы М-зета, то это количество может сохраняться там очень долгое время, несмотря на то что эта белковая молекула разлагается за три-четыре дня. Каким-то образом молекула мобилизует ресурсы клетки и обеспечивает синтез и доставку в место синаптического контакта новых молекул на замену выбывших.

Во-вторых, к интереснейшим особенностям протеинкиназы М-зета относится ее блокирование. Когда исследователям понадобилось получить вещество для экспериментов по блокированию «молекулы» памяти, они просто «прочитали» участок ее гена, в котором закодирован ее же собственный пептидный блокатор, и синтезировали его. Однако самой клеткой этот блокатор никогда не производится, и с какой целью эволюция оставила в геноме его код — неясно.

Третья важная особенность молекулы состоит в том, что и она сама, и ее блокатор имеют практически идентичный вид для всех живых существ с нервной системой. Это свидетельствует о том, что в лице протеинкиназы М-зета мы имеем дело с древнейшим адаптационным механизмом, на котором построена в том числе и человеческая память.

Конечно, протеинкиназа М-зета — не «молекула памяти» в том смысле, в котором ее надеялись найти ученые прошлого. Она не является материальным носителем запомненной информации, но, очевидно, выступает в качестве ключевого регулятора эффективности связей внутри мозга, инициирует возникновение новых конфигураций как результата обучения.

Внедриться в контакт

Сейчас эксперименты с блокатором протеинкиназы М-зета имеют в некотором смысле характер «стрельбы по площадям». Вещество вводится в определенные участки мозга подопытных животных с помощью очень тонкой иглы и выключает, таким образом, память сразу в больших функциональных блоках. Границы проникновения блокатора не всегда ясны, равно как и его концентрация в районе участка, выбранного в качестве цели. В итоге далеко не все эксперименты в этой области приносят однозначные результаты.

Подлинное понимание процессов, происходящих в памяти, может дать работа на уровне отдельных синапсов, но для этого необходима адресная доставка блокатора в контакт между нейронами. На сегодняшний день это невозможно, но, поскольку такая задача перед наукой стоит, рано или поздно инструменты для ее решения появятся. Особые надежды возлагаются на оптогенетику. Установлено, что клеткой, в которой методами генной инженерии встроена возможность синтеза светочувствительного белка, можно управлять с помощью лазерного луча. И если такие манипуляции на уровне живых организмов пока не производятся, нечто подобное уже делается на основе выращенных клеточных культур, и результаты весьма впечатляющи.

Автор — доктор биологических наук, член-корреспондент РАН, профессор, директор ИВНДиНФ РАН

Картина дня

))}
Loading...
наверх