Новое тело Валерия Спиридонова

Он родился без шанса ходить по улице, как все обычные люди, и согласился на операцию, после которой его голову пересадят на тело совершенно незнакомого человека

Фото: Кирилл Каллиников/РИА Новости
Фото: Кирилл Каллиников/РИА Новости

Прежде чем вы впервые его увидите, вы должны помнить: он никогда не был здоров. Его не смущают оценивающие взгляды людей вокруг. К нему относятся как к чудаку, который решил прикончить себя. Он въезжает на сцену бизнес-центра в Аннаполисе на коляске и улыбается во весь рот. Он — подопытный в медицинском эксперименте тысячелетия.

Валерию Спиридонову был год, когда врачи поставили ему диагноз «мышечная атрофия». В три ему стало трудно поднимать руку над головой. В восемь позвоночник стал искривляться. В девять он сел в инвалидное кресло. Он не хотел надевать корсет. Он не помнит, как менялось его тело. В четырнадцать позвоночник принял форму крюка. В день своего совершеннолетия Валерий таскал на спине пузырь: его органы завалились в кучу, как рождественские игрушки.

Они с матерью поселились в двухкомнатной квартире на краю Владимира, в старом военном городке. Расширили дверные проемы для коляски, установили у подъезда пандус. Валерий почти не выходил из квартиры, целыми днями сидел в интернете и зарабатывал деньги онлайн. Говорят, пару раз он пытался попасть в ночные клубы, но его ни разу не пропустил фейсконтроль. Мышечная атрофия изменяла его тело каждый день, но его рассудок по-прежнему был в порядке.

Однажды они с матерью пили кофе на кухне и смотрели телевизор. В сюжете говорили об итальянском хирурге Серджио Канаверо, который обещал поставить на ноги парализованного, пересадив его голову на новое тело. Он обещал склеить спинной мозг. Он вертел в руках спагетти и банан.

«Я посвятил этому тридцать лет жизни», — сказал Канаверо.

«Я готов стать частью эксперимента», — сказал Валерий.

«Поживем — увидим», — сказала его мать.

***

Операция должна пройти в декабре 2017 года, на Рождество. Два пациента будут плотно зажаты в специальных рамках. Валерий — под наркозом, второй — будет мертв в результате клинической смерти. Это может быть кто угодно: гонщик, разбившийся на мотоцикле, раковый больной или приговоренный к смертной казни заключенный. Клинком из тонкого слоя нитрида кремния спиной мозг обоих разделят на две части. Начнется соединение артерий тела и головы. Трахея. Пищевод. Позвоночник. Когда настанет черед спинного мозга, появится Канаверо. Он присоединит десять или двадцать процентов нервов, чтобы восстановить некоторые функции тела. Когда все кончится, Валерия погрузят в искусственную кому на три недели. Потом месяцы, годы реабилитации. Симуляторы виртуальной реальности, гипноз, пресс-конференции. Нобелевская премия.

Следующие годы Валерий Спиридонов будет настоящей сенсацией. Его новое тело станет мелькать в каждом утреннем шоу на телевидении. Его назовут чудом света. Его назовут мессией.

«Это будет намного серьезнее, чем высадка на Луне, — как-то написал ему Канаверо. — Никого не слушай. Все, что тебе известно, Вал, это — ложь».

Хуже смерти

Канаверо среднего роста, со впалыми скулами и гигантским блестящим лбом. Он одет в темно-синюю рубашку поло с расстегнутыми пуговицами. Канаверо загорелый и мускулистый. Он похож на порноактера. Он — практикующий нейрохирург из Турина. Ему чуть больше пятидесяти. После того как в феврале 2015 года Канаверо заявил, что собирается пересаживать голову русского программиста на новое тело, представители католической церкви заявили, что он идиот, а пересадка головы — попытка соединить две души воедино. Тогда же больница в Турине разорвала с ним контракт. Он стал изгоем. Теперь он привел своего знаменитого пациента, чтобы представить его американской Академии нейрохирургов и хирургов-ортопедов в Аннаполисе, штат Мэриленд.

Первым доктором, пересадившим голову живому существу, был американец Роберт Уайт в 1972 году. Его мартышки жили не дольше восьми суток. Он усыплял их, потому что не мог соединить спинной мозг. Но делал это снова и снова. Уайт был влюблен, его друг умирал от рака. Он собирался пересадить его голову на живое тело. Но мартышки снова и снова просыпались парализованными. А десять лет назад появились морские свинки, которые смогли двигаться после операции: их мозг разрезали острым лезвием, как на сцене Канаверо разрезал банан, и соединили полиэтиленгликолем, как Канаверо соединял дольки банана с помощью спагетти.

«Я понимаю, первая операция будет похожа скорее на “Китти-Хокк”, чем на “Боинг-747”».

В Аннаполисе доклад Канаверо восприняли как пустышку. Хирурги выходили из зала, пока он ходил по сцене, сдавливал в руке банан и месиво падало на пол. «Но если надрезать банан посередине, если сделать это очень тонким ножом, с мозгом все будет в норме». За его спиной менялись картинки: Валерий Спиридонов, Франкенштейн, Терминатор.

«В конце концов вы напичкаете его тело гормональными стимуляторами, и он сойдет с ума».

«С точки зрения науки, это не может быть воссоздано. Это не может быть воссоздано никогда».

«Вы сумасшедший».

«Мозг должен интегрироваться с химией тела и его нервной системой. Результатом вашего эксперимента будет маразм или тяжелая психическая инвалидность».

«Вы предлагаете несчастному то, что хуже смерти».

***

Риск того, что Валерий умрет на операционном столе, если проводить операцию по пересадке тела сегодня, равен ста процентам. Он в этом даже не сомневается. Он ждет, пока первое животное выживет после трансплантации. Пока Канаверо лишь показывает ему видеозаписи с белыми мышами, которые бегают в лабиринте как контуженные. В Харбине их спинной мозг разрезали на две части, а затем снова склеили. Китай — это единственное место на планете, где Спиридонову готовы отрезать голову. Во всем остальном мире эта операция — жестокое убийство.

Если отбросить в сторону все хирургические нюансы, сам факт того, что новое тело Валерию не жизненно необходимо, вызывает кучу этических споров. Стоит ли повышающая качество жизни операция таких рисков? Он может умереть на операционном столе уже в тот момент, когда голову отделят от тела. Он может умереть из-за отторжения тканей. Он может умереть из-за того, что мозг не обретет должный контроль над телом.

«Представьте: ваш ребенок в один прекрасный день попал в автокатастрофу, его доставили в больницу, но его мозг мертв. С этим нельзя ничего поделать. А теперь представьте: я — доктор, и я говорю вам, что мы ничего не можем сделать для мозга вашего ребенка. Но если вы предоставите нам его тело, когда-нибудь, с новым хозяином, оно подарит вам внуков».

Если Валерий выживет, до конца жизни ему придется пичкать себя таблетками. Он был первым из тех, кто связался с Канаверо и предложил ему свое тело. Доктору писали парализованные после падения с мотоцикла, ему писали транссексуалы, ему писали другие люди с мышечной атрофией, ему писали раненые солдаты, ему писали толстяки. У миллионов людей, чьи тела обезображены, появилась надежда.

«Мы на верном пути, — говорит Канаверо в Аннаполисе. — Забудьте о конце света, ядерных взрывах, метеоритах. В мире живет восемь миллиардов людей, которые не собираются умирать. Всех нас хотят оцифровать. Хотят лишить людей тела. Я не против, но мне бы хотелось остаться с телом, я люблю девушек».

В заложниках у тела

У Валерия бодрый голос. Он говорит со мной через домофон. Просит проверить, закрыл ли я дверь. Говорит: «Я открою, а ты толкай». Просит повесить на место трубку от домофона, которая болтается на уровне моих колен. Я здороваюсь с ним, протягиваю руку, наклоняюсь и сам беру его за руку, она не разгибается. Тонкая детская ручка. Он разворачивает коляску джойстиком и едет по паркету в свою комнату. На стенах развешены фотографии их семьи: он, его мать, отец, брат с женой и племянник. Тут же фотография Канаверо. «Раньше у нас была собака и канарейка, но теперь главное домашнее животное здесь я», — говорит Валерий и улыбается во весь рот. Эмоции на его лице быстро меняются. Он вертит головой, вскидывает брови, щурится. У него живое лицо и почти мертвое тело.

Он рассказывает, что ему часто пишут сумасшедшие и предлагают для пересадки свое тело. «Они считают, что их жизнь бессмысленна». Ему пишут православные и переживают за его душу. Доктора пишут, что его душа не может жить в таком уродливом теле, поэтому стоит идти до конца.

«Посмотрим, что тебе оставила матушка», — говорит Валерий и заезжает на кухню. На салфетке стоит высокий бокал для вина и кока-кола. Его мать работала детским психологом, а последний год она на пенсии. Она ходит на йогу и пилатес. Прямо сейчас она на занятиях в фитнес-клубе.

Я пытаюсь не пялиться. Пытаюсь не смотреть на вздутый пузырь на его спине, на ногу, которую он закидывает на колено, как палку, чтобы держать равновесие, на его тонкие запястья. Пытаюсь отвлечься на его бороду, на светлые глаза. Он не употребляет наркотики, алкоголь, ест витамины и отказался от соли, потому что не знает, состоится ли операция. Они с Канаверо на связи, но сейчас доктор в отпуске до сентября. В последний раз из Харбина ему показывали обезьян, чей спиной мозг надрезали, а затем склеили вновь и усыпили.

«Может, у них есть что-то новое? — спрашивает он меня, как будто я что-нибудь знаю. — Может, они приберегли что-то напоследок?»

***

Я не знаю, с чего начать. Тело — это сложный и интимный предмет. С одной стороны — личный, с другой — общественный. Я говорю: «Ты стоишь на учете у психотерапевта?»

«Пока нет», — отвечает Валерий.

Я рассказываю ему про Клинта Халлама. Ему первому в мире пересадили руку, но он не выдержал. Ему было страшно жить с новой рукой, и он просил врачей отрезать ее. Они отказали. Он настаивал. Они все равно отказали. И тогда Халлам перестал пить лекарства, а руку прятал под длинными рукавами. Докторам пришлось ампутировать то, что от нее осталось. Говорят, Халлам оказался чокнутым.

Мы на балконе. Спиридонов курит вишневые сигареты. Он еле поднимает пепельницу. Чтобы мышцы совсем не перестали функционировать, он старается качать их айфоном, как гирей. Он старается сам поднимать кружку с кофе и держать пепельницу.

«Каждый из нас понимает, в чем он участвует и чем рискует, — говорит Валерий. — Я не чувствую радикальных перемен в себе каждый день. Я себя чувствую стабильно последние лет пять, десять».

«То есть твоему здоровью ничего не угрожает?» — спрашиваю я.

«Изредка у меня бывают ушные пробки».

«Ты можешь позволить себе заниматься сексом?»

«Могу, — говорит Валерий. — Более того, моя девушка провела исследование, и моя болезнь не передается по наследству».

«Подожди, так у тебя есть и работа, и квартира, и девушка?»

«Ну да. Все как-то быстро и далеко зашло».

Тогда зачем ему понадобилось новое тело? Операция продлится 36 часов, а после нее и до скончания своих дней ему придется жить с кучей таблеток и ограничений. Он может оказаться парализован и тогда не сможет содержать семью. Американские доктора говорят: лучшее, что может предложить ему Канаверо, — это быстрая смерть под наркозом.

Двадцать пятый процент

Несколько месяцев назад в северной части Харбина появился Ван Хуаньмин. Ему 62 года, он работал в государственной газовой компании. Двадцать лет назад он получил травму спинного мозга в шуточной драке на месторождении. Он — второй претендент на пересадку тела. Он готов ложиться под нож хоть сейчас.

Канаверо говорит, что операцию могут транслировать в режиме онлайн. Он говорит: «Возможно, китайцы захотят прооперировать своего пациента первым. Чисто ради проверки технологии. Как “Аполлон-10”. Валерий будет “Аполлоном-11”». Он называет его «Гагариным» и просит быть немного итальянцем, то есть относиться к жизни так, как будто секунду назад выпил бутылку граппы.

Через щель между стеной и дверью я смотрю, как Валерий пьет кофе на кухне. Он подъезжает к столу, где на самом краю его мать в ряд расставила кружки. Остается только наклонить их — и кофе польется в рот. Он приезжает в свою серую комнату, и я говорю: «Для тебя важно быть первым человеком, которому пересадят новое тело?» Человек с пересаженным сердцем прожил не дольше полутора часов. Человека с пересаженным лицом японцы назвали пятидесятым чудом света.

Он говорит, что не испытывает к этому ревности. Он говорит: «Я в своем уме, я не хочу намеренно идти на самоубийство. Если это будет сделано, может, даже не со мной, с китайцем, с вьетнамцем. А может, со мной. Выводы будут сделаны. Мы соберем данные». Мне кажется, он боится этой затеи. Мне кажется, он делает шаг назад, потому что теперь его жизнь стала гораздо приятнее. На днях его впервые пустили в ночной клуб, и он до утра слушал музыку, смотрел, как мерцает свет, а вокруг прыгают и машут руками, еще он пил коньяк. Его девушка медик, они гуляют по городу вместе, и она вечно хочет его чем-нибудь накормить. Он пока не знакомит ее с матерью, они встречаются в этой квартире, пока та на фитнесе. Но мать оставляет ей газировку и мороженое.

«Она интроверт. Она сама себя называет аутистом. Я не думаю, что ей нужно внимание. Хотя она очень смела».

***

Канаверо любит говорить о медицинских пионерах, которые были изгоями. Он говорит о Луи Пастере, которого считали безумцем, потому что он предположил, будто болезни могут быть вызваны микробами; что прежде, чем принимать роды, следует вымыть руки. Он говорит про Земмельвейса, который на сто лет раньше предположил то же самое, но умер в психушке.

«История человечества — это метод проб и ошибок, — говорит Канаверо. — Но мы должны оставаться мечтателями. Вы можете считать меня сумасшедшим, но мы должны верить в то, что мозг сможет управлять новым телом». После Аннаполиса он улетел в Нью-Йорк. Он обещал, что не покажется в Турине, пока не поставит Валерия на ноги. Он оставил там жену и двоих детей. «Я всегда был одиночкой, — говорит он. — Что такое два года жизни, если на кону — изменение мира?»

Два года назад Валерий Спиридонов был 3D-графиком на инвалидном кресле. Он проверял улицы Владимира на пригодность для колясочников. Он нанимал людей, чтобы те поднимали его с дивана и переносили в туалет. Он родился без шанса ходить по улице, как обычные люди. Его мать работала психологом в детском приюте. Его отец был военным. Они оба были здоровы. Ему достался неправильный участок гена от матери и отца. По генетической статистике Валерий Спиридонов мог родиться в 25 процентах случаев.

Через пару дней на экране моего компьютера появляется сообщение от Валерия. Он пишет, что сегодня снова гулял со своей девушкой, но они попали под дождь и около получаса простояли под ливнем в чистом поле. «Наверно, это того стоило», — отвечаю я. «Согласен, мы оба не пожалели». А теперь он, кажется, заболел. «Только бы не воспаление легких». Она хочет согреть его, познакомить его со своей мамой, приготовить ему ужин. «Только не отталкивай меня, — говорит она. — Мы поедим раков, тебя уложат в кровать, и всю ночь мы будем смотреть фильмы. Я позабочусь о тебе».

Источник

О миллионах добровольных стукачей

304

Обычная история #коронавирус­ных дней. Типичная.

У меня в дворе дюжина соседей собралась поиграть в волейбол. Никому не мешая, на изолированной спортплощадке, ограждённой от остального мира высоким забором. Да, нарушая становящийся уже избыточным и нелепым собянинский #карантин. С другой стороны, вред от аккуратных занятий спортом на свежем воздухе никем не доказан (CoVID-19 вообще в 99,9% случаев передаётся в замкнутых пространствах), а польза какая-никакая имеется. Больше движения – меньше стресса, а это в плюс к иммунитету по-любому.

Догадываетесь, что произошло дальше?

Угу, кто-то из жильцов того же дома – язык не поворачивается назвать таких людей тёплым словом соседи – позвонил в полицию. Как же! Нарушают!!!

Приехал наряд, молодые парни в форме не стали никого забирать в отделение, выписывать штрафы и грозить судом.

Просто по-хорошему попросили покинуть площадку хотя бы на время: указ мэра есть указ. Что ж, соседи тоже не стали спорить, быстро и по-тихому разошлись.

Через полчаса собрались вновь. Ещё через час история повторилось: звонок-наряд-разгон. Опять же, ни задержаний, ни штрафов. Ну, все всё понимают: есть сигнал на пульт, звонки записываются, надо реагировать. Похоже, полицейские и сами были не рады внезапно прорезавшейся гражданской позиции одного не в меру бдительного гражданина. Но отрабатывать звонок всё же пришлось.

Этот цикл повторялся в течение дня ещё трижды. Последние разы полицейские даже не покидали патрульный автомобиль. И матюгальник не включали – волейболисты сами старались не провоцировать.

Известно, что каждый раз на 112 звонил один и тот же человек. И не лень же было ему сигнализировать о нарушении, которое… будем честными, никому не мешало и угроз ничьей жизни не создавало!

А просто – не положено. Или вот это ещё, типично охранительское: ишь какие, ты им волю играть сегодня дай, а завтра они пойдут Путина свергать, того и гляди…

Тут уж поневоле вспоминается довлатовский вопрос: «Мы без конца проклинаем товарища Сталина, но всё же… кто написал четыре миллиона доносов?».

И контрапунктом к нему – а разве с тех пор в простых русских людях что-то сильно изменилось?

Тревожность, или «коронавирус головного мозга»: что с ней делать?

Как самостоятельно отличить коронавирус от гриппа и простуды ...

Большое интервью с врачом-психотерапевтом и несколько ценных советов по преодолению тревожности.

Екатерина Сигитова — врач-психотерапевт, доктор медицинских наук, живет в Европе и уже несколько недель находится в режиме строгого карантина. В эти дни она написала доступную на десяти языках памятку, как вести себя при тревожности в кризисное время, и подготовила тест на проверку себя на предмет тревожности. Наш автор уже воспользовалась памяткой (спойлер: работает!) и решила поговорить с Екатериной о том, что такое тревожность, какой она бывает, чем отличается от других состояний, и самое главное — что делать, если она мешает жить.

О личном

— Екатерина, сколько вы уже на карантине? 

— Пошла пятая неделя. Мы дома: я, муж, ребенок, коты. В разных городах России наши друзья, родственники, многие из них все еще работают. До кого-то эпидемия не докатилась, кто-то в отрицании — все стандартно. Думаю, там, где только что объявили карантин, будут все стадии переживания: отрицание, гнев, торг, депрессия и принятие. Мы уже прошли депрессию и находимся в стадии принятия. До этой стадии обычно у всех проходит много времени, это нормально.

— Верно ли, что эти стадии люди проходят дважды — сначала «переваривается» информация о собственно вирусе, а потом — о необходимости карантина?

— Верно, сначала люди переживают глобальную историю, потом — личную. 

— Справляетесь?

— Да, но нам объективно легче, чем многим: у нас много места, ребенок занят своими делами, мы не сидим друг у друга на головах, нет избыточного общения. Кроме того, у нас и без карантина всегда много еды и всего необходимого, нам даже не пришлось сильно закупаться. Мы готовили дома каждый день — и продолжаем, работали онлайн — и делаем это. Мужу тяжелей — он фотограф, привык много гулять, я домоседка, мне легче. Не у всех такие удачные обстоятельства.

— Удачные или нет — пятая неделя полной изоляции... В России мы в самом начале карантина, но многим на второй-третий день уже не по себе, и представить себе недели без выхода из дома трудно. Люди протестуют…

— Это нормально. Многие люди воспринимают меры борьбы с пандемией как репрессивные, у нас тоже есть местные группы, в которых была масса сообщений в духе «как же так, мне надо к маме, мне надо к беременной подруге…» Постепенно их все меньше, люди привыкают. Кто-то переносит легче — например, интроверты говорят, что для них как раз ценна возможность никуда не ходить.

Я вижу, что у некоторых людей снизился уровень тревожности, они даже стали лучше спать и в целом почувствовали облегчение, потому что ушли многие триггеры: не надо собираться, не надо идти туда, где не очень приятно, можно самим строить расписание… Но не у всех так, конечно.

— То есть если спрашивают: «А мне в изоляции хорошо, доктор, что со мной не так?»

— …ответ: все нормально.

— Кстати, длительная стадия отрицания опасности — проявление тревожности или нет?

— Обычно это означает психологическую защиту и то, что именно эта защита у человека основная. Отрицание относится к примитивным защитам, и возможно, у конкретного человека психика организована так, что в кризис использует именно примитивные защиты. Я бы не связывала выбор защит с тревожностью: люди, как правило, используют одни и те же способы защиты в любых кризисах.

— Вы написали памятку о самопомощи при повышенной тревожности. Мне она понравилась многоплановостью: в ней много самых разных способов — и физических, и психологических, из которых каждый человек может найти что-то подходящее лично ему. Мне подошли отвлекающие и переключающие практики. Вы использовали что-то из нее именно сейчас?

— Пока это не понадобилось, но уже много лет для самопомощи я использую упомянутые там дыхательные практики. У меня специфическая работа, бывает всякое — и тогда я дышу. Все описанные в памятке связанные с дыханием способы опробованы и работают. Когда мы еще могли выходить, я бегала — в памятке есть пункт про ритмичный спорт. Я не пью содержащие кофеин напитки — они имеют выраженный повышающий стресс и тревожность эффект, но я не делаю этого давно.

Тревога у всех людей разная. Бывает ажитированная тревога, когда человек не может усидеть на месте — нужно что-то сделать, и тогда она уменьшается. Есть тревога парализующая, которую надо «пересидеть», продышать, и станет легче. Собственно, поэтому рекомендации в памятке такие разные.

Кому-то требуется сесть в позу лотоса и помедитировать, а кому-то — обежать пять раз вокруг дома, потом еще подушку побить, перемыть везде полы, наготовить на три дня вперед и на руках постоять. Обычно человек является экспертом сам в себе, и интуитивно большинство людей выбирают то, что им подходит. Если кому-то хочется сидеть и ничего не делать, и от этого становится легче, — надо так и поступать. Нужно ориентироваться на себя, и ни в коем случае на толпу, которая «инфицирует» друг друга эмоциями.

О тревоге

— Что такое тревога с медицинской точки зрения?

— Тревога связана с чувством беспокойства. Ее часто путают со страхом, и действительно, нейрохимически разница не очень большая. Лишь острый страх сопровождается ощутимым выбросом адреналина и кортизола, а страх распределенный мало отличается от тревоги: те же нейромедиаторы, те же проявления. Но у страха, как правило, есть объект — нельзя сидеть и бояться просто так, боятся обычно чего-то конкретного. У тревоги внятной яркой причины часто нет. Иногда страх и тревога друг в друга переходят, четкого «водораздела» нет. У тревоги есть физические симптомы: учащенное сердцебиение, ускоренное дыхание, потливость, озноб, ощущение потери контакта с телом, головокружение, предобморочное состояние и другие. Их немало, у многих людей тревога только так и выражается и на уровне эмоций не ощущается. Есть психические симптомы — их целые группы. Например, мыслительные: мыслей много — они разбегаются и невозможно сосредоточиться, или, наоборот, мысль только одна: «Что будет?»; навязчивые мысли — когда человек мысленно «бегает кругами по потолку», или совершенно пустая голова. И у многих людей тревога проявляется только так, без физических симптомов.

— Сейчас как раз нельзя сказать, что нет повода или объекта. И хотя многие не говорят прямо «мне страшно» или «я тревожусь», по разговорам, по постам в соцсетях видно, что тревожно в той или иной степени всем.

— Сейчас у нас обстоятельства, в которых вообще-то нормально тревожиться. Возможно, это главное: не тревожьтесь, что вы тревожитесь. Это естественная реакция, в ней нет патологии. Но вдобавок к этому у многих людей происходит «распаковка» их собственных ассоциированных страхов, тревог, нестабильности. Всех отбрасывает к их «базовым уязвимостям», и у многих они тоже связаны с тревогой: что будет, потеряю ли я деньги, работу и т. п. И тогда все образует общий шлейф, который начинает «гореть».

— Как вообще определить: мое неважное состояние — следствие тревожности или нет? Мне плохо — не пойму от чего. Пора пить валерьянку или что-то посильнее, с противотревожными компонентами?

— Не всякую тревогу нужно сразу лечить лекарствами, потому что она может быть адекватной, нормальной. Например, если человек кого-то потерял, горевать нормально, это не значит, что ему нужны антидепрессанты, успокоительные, психотерапия. Это значит, что его психика в процессе переживания и привыкания. К лечению прибегают, если резко изменилось качество жизни и функционирование: человек не может есть, спать, поддерживать отношения, состояние ухудшается и каждый день появляются новые симптомы, или если сильно вовлечено тело — например, у человека рвота, понос, все расстроилось и в норму не приходит.

— Но есть же не только тревога. Вдруг это невроз, психоз… Как человеку в изоляции сориентироваться?

— Неспециалисту, наверное, сориентироваться будет трудно. Скажем, есть направления психотерапии, считающие психоз экстремальным проявлением тревоги, когда организм не справился и нашел только такой выход. При неврозе тоже может быть тревожный компонент. Я бы предложила, во-первых, пройти один из онлайн-тестов на тревогу (они широко доступны), а также прислушаться, если близкие говорят: «Ты что-то изменился, обеспокоен, взвинчен».

Во-вторых, если у вас в аптечке есть что-то, что вы уже принимали «от нервов» и к чему у вас нет противопоказаний, сделать так называемый тестовый прием и посмотреть на эффект, особенно если это быстродействующее средство. В идеальной ситуации без назначения врача так не делается, но ситуация у нас неидеальная. Так или иначе многие будут что-то принимать из домашней аптечки. Поэтому можно действовать как при аллергии, когда один из диагностических признаков — это реакция на прием противоаллергического препарата. Помогло — значит, вероятнее всего, имеем дело с аллергией. Если человек принял противотревожное и стало легче, возможно, причина состояния — тревога. Конечно, эффект плацебо тоже существует, но в первом приближении все же можно говорить о тревоге.

— Кризисная ситуация и связанная с ней тревога могут выявить какие-то скрытые силы психики, или наоборот?

— Есть такие понятия, как посттравматический рост, травматическая энергия. Некоторые люди, получая негативный травматический опыт, «достают» из себя такие резервы, которые они никак не могли заподозрить в себе, и совершают некий рывок или после, или во время, или в связи с кризисом. К сожалению, этих людей не большинство. Если ориентироваться только на них, то мы получаем «эффект выжившего»: те, кто преодолели кризис — молодцы, а кто не преодолел? Огромное значение имеет предыдущая история человека: если у него негативный опыт, он разрушен, он лечится, то с некоторой вероятностью кризис ничего хорошего из него не достанет, а отбросит назад. И наоборот, если у человека все было нормально, то его психика, вполне возможно, перенесет кризис хорошо и отреагирует резервом. Но я бы не стала выводить это как правило.

О психологической гигиене

— Как работать с информацией тревожным людям? В памятке есть рекомендация соблюдать информационную гигиену, ограничить время на новости. Но многие не могут. У пожилых людей фоном включены радио и телевизор, да и вообще про коронавирус сейчас слышно из каждого утюга. Есть способ, не ограничивая информацию, как-то ее фильтровать?

— «Не могу» частенько означает «не хочу», «я привык и мне тяжело отказаться», реже — «не могу на самом деле, потому что работаю с информацией». Для пожилых людей, лишенных других источников информации и развлечения, не выходящих на улицу, плохо видящих, увы, нет хорошего способа преодолеть это. Отказ от многолетней привычки смотреть телевизор тоже может повлиять негативно.

Возможный выход — формировать у таких людей позицию критического отношения к информации, рассказывать об ее альтернативных источниках. Скажем, на фразу: «Сказали, в Испании на улицах лежат трупы», можно ответить, что в серьезных испанских СМИ об этом ничего нет, и друзья, там живущие, это не подтверждают.

Но и это может не помочь: к сожалению, не для всех ситуаций есть нормальные решения, иногда все варианты плохие. Телевизор для условной бабушки — отрава, но лишать ее телевизора — стресс. Неплохо бы понимать, что сейчас время «инфекционной» журналистики и многие СМИ гоняются за жареными фактами, но не всем получится это объяснить.

— Да и просто в общении люди вполне «инфицированы», вчитывают несуществующие смыслы… Пишешь шутливый пост — получаешь реакцию «у вас все плохо, да?»

— Есть тревожность, характерная для старших поколений. Мы давно на карантине, но старшие родственники продолжают слать мне сообщения «умоляем, не выходите», хотя я каждый раз говорю, что не выходим, в отличие от них.

В интернете ходит такой популярный мем: «Меня подбрасывает отец: как это вижу я, как это видит моя мама, как это видит моя бабушка». В случае бабушки ребенка подбрасывают, а в небе его сбивает самолет, на землю одновременно падает комета, начинаются пожар и землетрясение. Так воспринимают бабушки и в мирное время, а сейчас все сложнее.

— То есть мы должны постоянно следить за тем, то говорим и пишем?

— Не стоит брать на себя слишком много ответственности за чужое восприятие. Что-то можно писать только в группах, ограничить тревожным родным просмотр своих аккаунтов. Но от всех проходящих мимо невозможно застраховаться, поэтому не стоит пытаться писать только «нетревожно».

О тревожащих ситуациях: «Что делать, доктор?»

— Пройдемся по нескольким типичным сейчас кейсам. Я работаю удаленно десять лет. Шесть из них живу в деревне и пользуюсь доставкой товаров. С введением карантина ничего принципиально не поменялось, и у меня есть преимущество перед горожанами — мне есть куда выйти. Однако мне тревожно. Мне трудно жить в привычном режиме. Нет настроения, не могу сосредоточиться.

— Даже если ничего не изменилось у вас лично, другим стал общий фон, и мы вынуждены его «обрабатывать». Когда компьютер занят дефрагментацией диска, он не может выполнять другие программы. Постепенно станет легче, работоспособность восстановится, но у всех это займет разное время.

— Тревожусь за пожилых родителей и не могу уговорить маму и папу не выходить лишний раз. Готов организовать им доставку всего, чего нужно, но они говорят: все понимаю, но мне надо выйти. Испытываю чувство вины, бессилие, злость, прихожу в себя часами. Есть ли какой-то правильный путь общения и сохранения своей психики в подобных случаях?

— В экзистенциальном смысле это вопрос сепарации. Когда-то всем нам надо отпустить родителей, так же, как и взрослых детей, в их жизнь. Да, у них будет зона, где они будут принимать очень странные для нас решения, не будут нас слушать, и в этом их, а не наша ответственность. Плохо нам от этого становится потому, что есть невидимые путы, которые нас связывают. Например, вам кажется, будто вы должны вытянуть все на своих плечах, а это чаще всего не получается, потому что пожилая мама — отдельный человек, у нее свои искажения, вы за них не отвечаете. Коронавирус, как я уже говорила, заставил многих столкнуться с экзистенциальными вопросами, с которыми они вообще не планировали сталкиваться и решать их так срочно. Сепарация и «отпускание» — в их числе. Многим людям именно сейчас придется мучительными и экстремальными способами отделять себя от родителей, чтобы не травмироваться.

У многих народов раньше были всевозможные ритуалы перехода во взрослую жизнь, инициации, сепарации и т. п. Некоторым хорошо помогает придумать собственные ритуалы. Например, положить трубку, выдохнуть, представить пропасть и собеседника с его мнением на другом ее краю. И так каждый раз после разговора. Если самостоятельно справиться не получается, стоит обратиться к специалисту. Сейчас многие психологи работают бесплатно, если запрос касается коронавируса, я собираю эту информацию в своем аккаунте в фейсбуке.

— Я беспокоюсь, что не смогу обеспечить нормальную гигиену — все равно бессознательно трогаю лицо, думаю, а не испачкал ли я руки… Вдыхаю воздух и там буквально чувствую вирус. Что делать?

— Если настигает острый пик тревоги, нужно медленно дышать.

Необязательно знать какую-то технику дыхания — просто глубоко и медленно дышите. Думайте о том, что это не истина, а наваждение, обманное ощущение. Опасность в этот момент представляет не вирус, а тревога, которая нашла именно такой канал выхода.

«Мимо прошел человек, он выдохнул, наверное, теперь в воздухе вирус!» — подобные мысли стоит сразу расценивать как симптом тревоги, а не реальность. И именно сейчас надо быть милосерднее: нам всем трудно. Все неидеально соблюдают гигиену, неосознанно трогают лицо, иногда забывают мыть руки или моют их не так тщательно, как надо бы. Мы просто люди, и хотя многое можем, мы неидеальны. Не надо ждать от себя и других функциональности роботов, которым дали программу не трогать лицо и мыть руки по 30 секунд. Разумеется, будут проколы, но это нормально.

— Я не привык ничего делегировать, все делаю только сам, и только тогда уверен в качестве. Доставка или волонтеры привезут не то, на работе без меня все пойдет наперекосяк, дети будут плохо питаться и жить в грязи... Что делать — умираю от тревоги?

— Это тоже тема наших скрытых уязвимостей, внутренних демонов, на срочную борьбу с которыми мы не подписывались. Я сама училась делегировать и не могу сказать, что добилась выдающихся успехов. Людям с гиперконтролем стоит использовать карантин как вызов. Может, это прозвучит цинично, но если кризис получается воспринимать как поле для развития, надо так и делать. Например, решить, что это такая психологическая задача — научиться делегировать, перейти в режим наблюдения и начать записывать, сколько раз, например, сегодня, вы кидались делать то, что мог сделать кто-то еще. Первый день — 35 схваток на тему «все не так сделали». Второй — 33, или наоборот, 37, третий — 30 и т. д. Гиперответственным людям сложнее, чем безответственным, умеющим сбрасывать с себя необязательное.

Гиперконтроль связан с иллюзией всемогущества. Да и в семьях, где один человек берет на себя все, остальные могут логичным образом разучиться читать или находить полку с яйцами в супермаркете. Еще раз повторю — сейчас многим придется брать штурмом новые вершины, но значительных успехов можно не пытаться достичь — не то время. Удалось один раз поручить кому-то что-то — уже отлично.

— Я чувствую потребность постоянно делать что-нибудь полезное, все планировать, постоянно ищу, где бы мне еще прибраться и что разобрать, и так по кругу. Чувствую, что перегибаю палку. Что делать?

— Все современные классификации психических расстройств, состояний и болезней опираются на то, насколько состояние мешает жить и нарушает функции организма. У многих тревожных людей есть склонность к обсессивно-компульсивной динамике. Часто в кризис человек начинает себя «вычищать» — все вылижет, затеет ремонт, и этот процесс может быть полезным, а может — разрушительным. Мы не знаем, что бы было без этого: может, психоз, и эта бурная деятельность — способ справляться, он плохой, но лучше, чем ничего. А возможно, если такой человек замедлится, ему станет легче, но иначе как проверить — не узнать. Если человеку самому кажется, что «это уже слишком», можно поэкспериментировать: прекратить и посмотреть, что будет. Если хуже — то, к сожалению, это может означать, что нет хороших способов самостоятельно справляться, и неудобный способ придется вернуть.

— Я чувствую тревогу, потому что любой разговор сбивается на коронавирус. Позвонил кто-то — рассказал новости из телевизора, прислал смешной мем, а меня трясет. Совсем перестать общаться?

— Когда человек лечится от расстройства пищевого поведения, одно из правил — ограничение «жирных разговоров», когда в окружении, совершенно без злого умысла произносятся фразы «а я похудел на столько-то», «вон пошла толстая» и т. п. Нужно или останавливать говорящего, или уходить из компаний, где такое постоянно практикуется. Здесь то же правило: вменяемых людей получится остановить, сказав им совершенно серьезно: «У меня вышел весь ресурс на коронавирус на сегодня, если мы можем поговорить о чем-то другом — давай, а если нет — извини, отложим». Важно соблюдать психогигиену, временно выносить непонимающих за пределы «френдзоны». Если разговор неизбежен (например, с родителями), то надо к нему подготовиться: понимать, что вы услышите, выделить на разговор ограниченное время и подумать, как потом себе помочь. Некоторые люди (и родители могут быть в их числе) просто привыкли сливать негатив вовне, но на самом деле они вполне могут с ним справиться, просто у них нет навыка, и они не пытаются это сделать, раз есть кто-то, кого можно использовать. Придется дистанцироваться, хотя бы частично. Кислородную маску надевайте сначала на себя, а не на родителей, друзей и т. п.

— Как себе помочь, если нарушился сон, сбился режим дня и состояние ухудшается?

— Зависит от того, насколько остро и долго нарушен сон. Если перепутаны день с ночью, можно попытаться выровнять режим, пропустив один цикл сна и лечь потом в нужное время. Если имеет место острое нарушение — человек не спит толком несколько дней, если он уже в «полукоматозном» состоянии и плохо осознает реальность, ему нужно обратиться за неотложной — обращаю внимание! — психиатрической помощью. Есть специальная скорая в психоневрологических диспансерах, там, где нет инфекционных пациентов. Там можно получить консультацию и рецепт. К сожалению, не все знают вообще о такого рода неотложной помощи, но она существует.

— Спасибо, Екатерина, и примите пожелания здоровья вам и вашей семье. Больше всего в нашем разговоре обнадежило то, как часто вы говорите «и это нормально».

— Это важно. И еще: мы сильнее, чем привыкли о себе думать. Всем здоровья!

Беседовала Полина Стрижак

Материал одобряет эксперт

Екатерина Сигитова

врач-психотерапевт, доктор наук, аккредитована Британским Психоаналитическим советом

Картина дня

))}
Loading...
наверх