5 историй об очках: от эскимосов до кинозвезд

Задача изобрести солнцезащитные очки далась человечеству непросто. Сначала были примитивные устройства для защиты глаз от ультрафиолета, потом — стеклянные очки. Прошла целая эпоха, пока носить стекла стало модно. Лишь в 20 веке началось промышленное производство темных очков, и они захватили мир. 

1.ЭЛИТАРНАЯ ПРОСТОТА

Тонкая линза, которая фиксируется мышцами лица. Неудобный, но престижный монокль. Предмет Выглядит незамысловато, но был изобретен значительно позже очков. Считается, что это сделали немцы.

По крайней мере, первым известным носителем был антиквар Филипп фон Штош, который в 1720-х годах через монокль изучал произведения искусства в Риме.

Взрыв популярности моноклей произошел во второй половине 19 века. Их носили преимущественно мужчины из высших слоев общества, потому монокль вместе со шляпой-цилиндром стал неотъемлемой частью образа капиталиста.

Накануне Первой мировой войны особое распространение линза получила у военной элиты Германии. Среди высших офицеров вермахта мода прожила до конца Второй мировой войны. Любителями моноклей также были: политический мыслитель Карл Маркс, киевский писатель Михаил Булгаков, отец-основатель Пакистана Мухаммед Али Джинна, итальянский мыслитель-традиционалист Юлиус Эвола.

2.ПИЗАНСКОЕ УСТРОЙСТВО

Действие фильма «Имя розы» по детективному роману Умберто Эко происходит в 1327 году в итальянском монастыре. Монах-францисканец Вильгельм Баскервильский, которого играет Шон Коннери, для чтения надевает очки. Это не ошибка, очки действительно изобрели более 700 лет назад. Но кто и где — неизвестно.

Согласно наиболее обоснованной версии, впервые революционный прибор для улучшения зрения увидели в городе Пиза на севере Италии около 1290 года. Мы знаем об этом из проповеди доминиканца Джордано да Пиза, написанной в 1306 году: «Не прошло еще и двадцать лет с тех пор, как было изобретено искусство изготовления очков». Из дальнейшего текста становится понятно, что монах лично знал изобретателя, но его имя не называется.

В 1313 году хроника доминиканского монастыря святой Екатерины в Пизе фиксирует начало производства очков. Для общего блага пришлось нарушить права неизвестного автора на разработку: «Брат Алессандро делла Спина, скромный и добрый человек, какое только устройство не увидит — уже знает, как его смастерить. Впервые очки сделал кто-то другой, кто не хотел делиться своим изобретением. Спина же воспроизвел очки и поделился со всеми».

Логично, что именно доминиканцы рассмотрели перспективную инновацию и приложились к ее распространению. Они были орденом ученых и много времени проводили за чтением, письмом, рисованием. Так, первым известным изображением очков стал портрет доминиканца Хью из Сен-Шер 1352 года, на котором авторитетный комментатор Библии сидит за письменным столом.

3.СИЛА МОДЕРНОЙ КУЛЬТУРЫ

Теперь сложно поверить, но это чистая правда: на протяжении столетий людей в очках считали слабыми, инертными, слишком набожными. Все изменил 20 век. Первым разрушать стигму начал президент США Теодор Рузвельт — волевой, решительный и очень популярный. Он занимал Белый дом два срока и всегда фотографировался в очках.

С годами очки стали важной составляющей имиджа. Американские подростки покупали роговые оправы по примеру рок-н-рольщика Бадди Холли. Без легендарных круглых очков сложно представить Джона Леннона. Моду на очки поддерживали вымышленные персонажи. К примеру, Супермен в те моменты, когда не спасал мир, перевоплощался в журналиста Кларка Кента и носил роговую оправу. В конце 20 века главным амбассадором очков стал Гарри Поттер.

Современная массовая культура сделала то, чего не смогло сообщество интеллектуалов в прошлом, — очки стали крутыми.

4.ЭСКИМОССКИЙ ОПЫТ

Из-за поражения ультрафиолетом глаза краснеют и болят, текут слезы. В худших случаях это может привести к повреждению сетчатки и потере зрения. Снег отражает 80 % ультрафиолета, потому солнце + снег = снежная слепота. Именно из-за этого для жителей Арктики защита глаз — самое важное.

Эскимосы создали первые солнцезащитные очки и назвали их нигаугек. Прибор делают из древесины, моржовой кости или оленьего рога, прорезая в заготовке тонкие горизонтальные щели. Нигаугек ограничивает количество ультрафиолета, попадающего в глаза, а также улучшает резкость зрения.

Такие очки использовали участники обоих знаменитых экспедиций к Южному полюсу — Роберта Скотта и Руаля Амундсена. Капитан Скотт гордился своими деревянными нигаугеками, которые были идеально подогнаны под его лицо. Но первым, 14 декабря 1911 года, полюса достигли норвежцы Амундсена, опередившие британцев на 35 дней.

5.СОВРЕМЕННАЯ ЗАЩИТА

Первые в истории темные очки создали не для защиты глаз от солнца. В 12 веке их надевали судьи в Китае, чтобы линзы из дымчатого кварца скрывали эмоции во время допроса свидетелей. Первый европеец в темных очках — это выдающийся французский химик 18 века Антуан Лавуазье. Он ставил опыты, пытаясь поджечь разные материалы солнечным светом, усиленным гигантскими линзами. Глаза ученый защищал очками из закопченного стекла.

Современные солнцезащитные очки появились после того, как в 1913 году химик Уильям Крукс создал цериевые линзы, блокировавшие 100 % ультрафиолетовых лучей. Уже в 1920-х годах темные очки начали набирать популярность, ведь их носили кинозвезды.

В 1929-м предприниматель Сэм Фостер стал производить больше целлулоидные очки. В 1936 году началось производство первых антибликовым очков с поляризованными линзами: Компания Bausch & Lomb создала Ray-Ban® для пилотов военной авиации США.

Современная индустрия производства солнцезащитных очков — это около $ 30 млрд. Рынок США — самый большой. Американцы в 2017 году купили темных очков на $ 5,6 миллиарда, французы были на втором месте с $ 3 миллиардами, немцы — на третьем. Мода продолжает руководить этим рынком. С прошлого века люди рассказывают о себе с помощью стиля своих оправ.

Источник ➝

Как умрёт моя семья

Ежедневно наблюдать за тем, как умирает близкий человек. Читатель самиздата Гора Орлов рассказывает, как с детства ухаживал за матерью с редким наследственным заболеванием, а потом выяснил, что, скорее всего, тоже не доживёт до старости.

Нож разрезает мягкое тесто и звонко ударяется о тарелку — ромовая баба разваливается надвое, мама подхватывает половинку острым лезвием и смеётся. Она всегда смеётся, а вот маленький я и не думаю радоваться: у меня трагедия, я плачу и кричу от досады на всю крохотную кухню: 
— Сломааа-ааа-аа-ла!..

Мама — к холодильнику, за маслом, чтобы скрепить половинки: удачная операция по спасению — и баба снова цела, только шов на белой глазури напоминает о прошлом. Не помогает. Я всё ещё реву. Тогда она оттопыривает губы, задирает и без того курносый нос: «Федул, что губы надул?

» Лопаюсь от смеха, обида улетучивается как отпущенный надувной шарик. Потом мы гуляем, едим сладости и читаем книжки. А зимой она по кончику носа понимает, пора ли мне возвращаться домой с улицы, и мы пьём чай, чтобы согреться. 

Широкие голубые джинсы по моде нулевых, растянутые, потерявшие очертания трикотажные кофты и затемнённые очки, в которых можно смотреть на затмение не прищуриваясь, — такой тёплый образ я представляю, когда думаю о ней. Не уверен, что из этого я действительно помню, а что памяти подсказывают старые детские фотографии. У меня было недолгое детство. Лет в четырнадцать мы поменялись местами: я стал для неё родителем, а маму проглотила орфанная, или редкая, болезнь — хорея Гентингтона.

КОГДА-ТО ДАВНО

Если подумать, я всегда знал, что моя мать больна. Этот простой факт был частью моей реальности. Я даже почти не помню её здоровой. Ещё ребёнком я видел, как с ней происходило что-то не то, но никогда не задавал лишних вопросов. Мы берегли друг друга: она не хотела меня пугать, я старался избавить её от неудобства. 

Болезнь развивалась не один день, месяц или даже год, но я не всегда замечал её проявления, потому что плохо маме стало не сразу. Мы жили обычной жизнью, которой живут тысячи других людей. Когда отец ушёл из семьи, мама ещё была полна сил: ходила на вечеринки, встречалась с друзьями, заводила новые романы. Сначала появилась нетвёрдая походка, но мы тогда ещё ездили отдыхать в Крым, где она искала себе мужчину, а я для развлечения воровал в магазинах ценники. Днём мы захаживали на дикие пляжи, а вечерами объедались черешней от пуза. Мы вообще много времени проводили вместе, мама брала меня гулять, покупала книжки и разрешала засиживаться допоздна. А я после школы помогал ей по дому и, чтобы узнать, как у неё дела, звонил ей на работу. 

Мама сидела в маленьком кабинете в здании мэрии нашего города, она работала в кадастровой палате, а я как тогда не знал, так и сейчас не ведаю, чем люди там занимаются. Зато мне нравилось звонить ей и отрывать от перебирания бумажек. Она тоже радовалась: ей было приятно разговаривать по телефону, уточнять что-то дежурное про учёбу и обязательно напоминать мне разогреть ужин. Я всякий раз спрашивал, не приготовить ли фруктовый салат, моё тогда единственное самостоятельное блюдо, а потом, независимо от ответа, старательно нарезал яблоки к её приходу. Я мечтал стать поваром, а она — чтобы у нас была крепкая семья.

Мама пыталась осуществить мечту, нашла нового мужчину — и через год у меня появилась сестрёнка. Но роды надломили маму, она стала быстро слабеть. Прогуливаясь с коляской, она скорее опиралась на неё, чем передвигалась самостоятельно. Я стеснялся, когда люди вокруг видели её состояние. Каждый раз мне было больно и обидно объяснять тупым сверстникам, что она не наркоманка и не пьяница. Они обсуждали её нетвёрдую походку, шушукались и делились со своими родителями. Как-то раз она возвращалась с прогулки мимо места, где я занимался борьбой. Стыдно признаться, но, когда она стала приближаться, я сделал вид, что её не заметил. Она кричала и стучала в окно, а я просто отвернулся и ушёл.

На фоне развивающейся болезни её характер изменился, она стала капризной и часто вредничала. В ней было всё меньше от той вечно весёлой женщины, которая обожала горячий кофе, шарлотку и порядок в доме. Отношения с новым мужем со временем не выдержали. Он пытался что-то наладить, сперва шёл навстречу, но в итоге ушёл, забрав с собой ребёнка. Мама была в отчаянии и пыталась как-то вернуть дочку, но быстро увяла и совсем потеряла силы. На работу после декрета она так и не вернулась.

ДАВАЙ Я ПОМОГУ

Я был ещё в средней школе, когда мама разучилась готовить. Она постоянно всё роняла, потому что у неё происходили непроизвольные мышечные сокращения буквально каждые несколько секунд, и это мешало ей жить полноценной жизнью. Хорея, или «пляска святого Витта», как её называли раньше, затихает только во сне. Остальные часы сопряжены с постоянным подёргиванием конечностей, головы, мышц лица. Помимо физических недугов, эта болезнь вызывает постепенное снижение интеллекта: мутагенный белок, распространяясь по телу, в итоге снижает объём серого вещества и когнитивные способности. Мама разучилась писать, считать и читать. Она совсем не могла заниматься работой по дому, но каждый раз всё равно заставляла меня поливать её любимые цветы, чтобы уцепиться за дорогие сердцу ритуалы.

В какой-то момент ей стало тяжело говорить, она запиналась, тяжело и долго составляла фразы и формулировала простейшие мысли. Если её не понимали, она начинала нервничать, тогда ей становилось всё хуже и тяжелее — так работает хорея. После одного из таких панических приступов она перестала звонить дочке, уже не имея возможности нормально и без стресса разговаривать по телефону.

Болезнь досталась маме по наследству, ей и её родной сестре она передалась от их отца, моего деда. Хорея — болезнь генетическая и начинает проявлять себя в разном возрасте. Мама почувствовала симптомы в 32 года, её сестра стала слабеть в 28 лет, а мой дед умер в 38, от сердечного приступа, так и не дожив до первых признаков.

Дяди, учащиеся на врачей, приезжали и иногда осматривали её, а потом я снова оставался один на один с её болезнью, так же, как моя двоюродная сестра, которая всё время жила со своей больной матерью. У нас было много общего, с детства мы близко общались и проводили много времени вместе, ещё когда наши родители были здоровы. Иногда и мне, и ей помогала бабушка. Она могла прийти пару раз в неделю, присмотреть за одной из своих больных дочерей, накормить, но в остальное время зарабатывала, чтобы мы, её семья, могли себе что-то позволить.

«Я ХОТЕЛА ВЫЛЕЧИТЬСЯ»

Когда болезнь только начиналась, мама часто говорила, что убьёт себя: она долго не хотела мириться с потерей целого мира. Но потом её принципиальность сошла на нет, и она решила выжить и вылечиться любыми способами. 

Мать начала верить в сверхъестественное, хотя до того как заболела никогда не проявляла особой набожности. Она ездила к гадалкам и искала молитвы. Как-то раз, пока я был в школе, она, едва ковыляя, вызвала такси и уехала в другой город искать какого-то батюшку, который якобы мог ей помочь. Мама уже не могла сама снять денег, поэтому отдала свою карточку и пароль от неё таксисту, а тот обманул её и снял огромную для нас сумму — 30 тысяч. 

Вернувшись домой, я нашёл её в кровати: она обычно никогда не спала в этот час, и я долго расспрашивал её о том, что случилось. Я кричал, ругался и просил её никогда не делать ничего подобного. Она плакала и твердила в ответ, что «просто хотела вылечиться». Это было выражением её отчаяния, которое никто не мог разделить. В тот день мне пришлось забрать у мамы карту, чтобы дальше самому управлять её пенсией.

Наверное, мама сама не до конца понимала, как ей нужно реагировать на происходящие изменения, — если вообще осознавала, что они уже начались. Когда пришла болезнь, она острее почувствовала себя одинокой. Её друзья, знакомые и бывшие коллеги всё реже вспоминали о ней. Кто-то уехал, кто-то потерялся во времени, не найдя подходящих слов. Мама искала хоть какого-то внимания и пыталась вернуть себе прошлую жизнь любыми способами. Так в нашем доме стали появляться сомнительные мужчины и пьяные компании. 

Когда мама выпивала, ей становилось легче. Она ощущала себя живой, болезнь в эти секунды отступала. Этим пользовалась её старая знакомая: она приходила днём, спаивала маму, приводила всяких мужчин, желающих переспать с женщиной, которая уже не может сказать нет. Эта же подруга потом тайком вытаскивала из маминой шкатулки украшения и драгоценности. Мы с бабушкой пытались запретить ей приходить в наш дом, но мама ругалась, что мы портим ей жизнь, в которую, та девушка привносила хоть что-то интересное.

Некоторое время спустя мама уже с трудом открывала дверцу холодильника. Всё это было не страшно, скорее неудобно. В моём дневнике не было подписей, я не мог уехать за город или остаться у одноклассников на ночь. В то же время я жил обычной жизнью, ходил в единственный в городе «Макдональдс» и украдкой пил с друзьями, просто зная, что обязательно должен протрезветь, чтобы вернуться домой и накормить мать.

Какое-то время она часто мне звонила, пока ещё могла держать в руках телефон. Просила срочно приехать и помочь ей включить телевизор и обижалась, если я не срывался в ту же секунду. Потом она долго ворчала и грозилась не пускать меня домой. 

Иногда к нам приходили из какой-то социальной службы две тетушки с пакетом еды, где чаще всего лежало то, чем мать давилась: печенье или кукурузные палочки. Один раз мать подавилась так, что я ринулся нажимать ей на живот — и только потом понял, что мог бы сломать ей рёбра. Но кусок вылетел из гортани и упал рядом.

Соцработники приходили раз в месяц или даже реже и спрашивали что-то совсем нелепое и неловкое, но лучше уж так, чем совсем забывать человека и не пытаться подобрать слов, чтобы облегчить его день парой чужих фраз. Я называю это анестезией словом — лекарства при таких заболеваниях почти не используют.

<h2">МОЖЕТ БЫТЬ, ОНА УМРЁТ?

Болезнь делает реальность невыносимой. Мне было горько и тяжело, когда мама окончательно перестала передвигаться и начала ходить под себя. В то время она уже могла упасть с унитаза и пролежать так, пока я не приду из школы и не помогу ей подняться. Чтобы меньше беспокоить меня, она забиралась в ванную и складывала свои фекалии в красный ковшик, потому что ей было стыдно. 

Мама боролась и до последнего отказывалась от всего, что её хоть немного расчеловечивало: от памперсов, столика, пелёнок. Ей всегда нравилось быть взрослой женщиной, она любила флирт, секс, шампанское, музыку и мужское внимание, но жизнь превращала её обратно в ребёнка. Её мучило чувство стыда, горячего и унизительного, как струйка мочи, которая впервые стекает по твоей ноге на глазах у близких.

Постепенно в нашей квартире становилось всё труднее жить. Комнаты теряли уют, в воздухе застыл запах мочи и спёртого воздуха. Ковровая дорожка в коридоре постоянно вздёргивалась, потому что мама за неё цеплялась. Но мы не могли эту дорожку убрать: без неё мама бы разбилась на скользком линолеуме. Мы с бабушкой долго пытались приспособить жильё, чтобы в нём не чувствовалось наступление смерти, но мне пришлось съехать: я больше не мог долго там находиться. 

Мама уже давно не выходила из квартиры, когда ей стало хуже: она отказывалась от пищи, температурила и теряла вес. Мы думали, что скоро она совсем кончится, а я, если честно, даже ждал освобождения от этой ежедневной пытки. Но всё обошлось, маме стало намного лучше. Тогда я решил уехать учиться и наконец зажил только своей жизнью, а вахту перехватила бабушка.

МЫ — ОДНА СЕМЬЯ

Очень долго я не спрашивал о мамином заболевании и даже не знал, как оно называется. Сперва мне не хотелось делать ей больно, потом я переживал, что могу этим сделать больно бабушке. Я вырос в такой среде: мы никогда ничего не обсуждали  — и я привык жить по этим правилам. Но моя двоюродная сестра хотела разобраться в том, что происходит в нашей семье. Она изучила историю болезни и расспросила бабушку, а потом рассказала и мне. Так в двадцать лет я узнал мамин диагноз и понял, что могу однажды стать для кого-то таким же тяжёлым бременем. 

Вскоре сестра предложила сделать тест. Это была самая жуткая неделя в моей жизни, я доводил себя до безумного состояния и упарывался всем чем мог, чтобы ни о чём не думать. Я боялся трезветь: ощущал страх за жизнь, беспомощность перед ней и одиночество. Всё это сразу и одновременно.

Вся моя прежняя жизнь держалась на одном простом правиле: я буду жить долго и смогу проявить себя. Я думал об этом как об аксиоме. Мне всегда нравилось работать на перспективу: получать образование, вкладываться в навыки, которые я смогу реализовать в будущем. Я поступил в университет, занялся журналистикой и литературной критикой. Мне нравилось думать, что я доживу до старости, напишу несколько книг и стану успешным. 

Когда пришли результаты, я понял, что моим планам ничего не светит. Мои гены поражены, я тоже болен. Как и мои сёстры. Для моего заболевания нормально выкашивать целые семьи, и нас ждёт то же, что было с нашим матерями.

Каждое утро моя бабушка просыпается в шесть часов, навещает своих больных дочерей — мою маму и её сестру. Потом она идёт на работу, чтобы достать деньги для своей недееспособной семьи и обеспечить всем её членам достойное существование. Вечером она снова идёт к дочерям, а потом, пробираясь домой по тёмным улицам, звонит мне и второй внучке. Люди с хореей живут ровно столько, сколько в них вложено сил.

304

 

 

Картина дня

))}
Loading...
наверх